Текст Евангелия от Иоанна 1,45-51 – это одно из «Свидетельств о призвании учеников». Помимо призванных ранее, в нем упомянут также Нафанаил, которого закрепившаяся на Востоке с IX века традиция отождествляет с одним из двенадцати апостолов — Варфоломеем.
Описание встречи Нафанаила с Иисусом включает в себя подлинный диалог, то есть беседу двух субъектов. Рассказ о встрече с Нафанаилом не имеет аналогов в других Евангелиях с точки зрения способа призвания этого ученика. В повествовании Иоанна этой встрече предшествует короткий разговор с Нафанаилом, начатый Филиппом – тем апостолом, который в этом Евангелии все время изображается нерешительным и немного наивным (Ин 6,7, Ин 12,21 и сл., Ин, 14,8 и сл.). В начале разговора с Нафанаилом Филипп с энтузиазмом сообщает, что ученики нашли в Иисусе Мессию. Несмотря на свой скепсис, Нафанаил – по разумному настоянию Филиппа — пошел на встречу с Иисусом, разговор с Которым полностью опровергнет его взгляды, в то же время положив начало самому большому приобретению в его жизни.
Иисус начинает призывающий диалог со своеобразной похвалы будущему ученику. Эта похвала – независимо от степени ее понятности адресату – дополнительно подчеркивается почетным именованием Нафанаила Израильтянином. Это имя Иоанн употребляет здесь вместо обычного Иудей, которое многозначно и порой имеет в этом Евангелии пейоративный оттенок, поскольку часто относится к явным недругам Иисуса. За что Иисус так похвалил Нафанаила? Это стало загадкой и для него самого, поскольку он спрашивает у Иисуса: Почему Ты знаешь меня?
В ответ Иисус рассказывает о не известной никому сцене под смоковницей, свидетелей которой не было. Это могло произойти в собственном саду Нафанаила, поскольку сад был для раввинов обычным местом отдыха и изучения Торы. В истории экзегезы предпринималось множество попыток приподнять завесу тайны над тем, что же произошло под смоковницей. Одна из версий, известная уже Отцам Церкви, особенно убедительна, и поэтому стоит ее здесь привести. Возможно, Нафанаил размышлял о грядущем явлении Мессии. На это размышление его навела смоковница, под которой он сидел, поскольку это дерево ассоциировалось у него с пророческим видением о народе Израилевом, дарованном Иеремии перед вавилонским пленением. Пророк увидел тогда две корзины смокв: в одной корзине были весьма хорошие смоквы, а в другой – весьма худые, такие, что их нельзя есть (Иер 24,1–10). Это пророчество, предвещающее разделение народа Израилева, могло заставить Нафанаила задуматься о том, к каким смоквам причислит его самого грядущий Мессия. Такое смирение резко контрастировало с позицией некоторых иудеев, многократно осуждавшейся еще Иоанном Крестителем, а затем и Самим Иисусом. Первый предостерегал приходящих креститься фарисеев и саддукеев от будущего гнева и разбивал их иллюзии относительно гарантий спасения, основанных на убежденности в том, что «отец у нас Авраам» (Мф 3,7 и сл.). Иисус же противопоставлял такое отсутствие веры в Израиле вере сотника-язычника из Капернаума (Мф 8,11 и сл.) и неоднократно обличал излишнюю уверенность иудеев, и особенно фарисеев, в том что они заслужили Царство Божие и спасение.
Нафанаил, пораженный сверхъестественным знанием Иисуса, тотчас же бросается в другую крайность. Вместо прежнего скептицизма появляется восторженность, проявившаяся двукратным исповеданием, вводимым обращением «Ты», когда Нафанаил свидетельствует, что этот Равви действительно Мессия. Предубеждения Нафанаила мгновенно рассеиваются при встрече с Тем, Кто видит на расстоянии и знает тайны сердца. Подобный аргумент мы находим во многих местах Библии – в частности, о том же говорит 139-й Псалом, воспевающий всеведение Божие.
Плодотворный разговор с Нафанаилом заканчивается четким обетованием Иисуса о прекраснейшем будущем Его учеников, когда они смогут лицезреть Сына Человеческого вместе с ангелами. Эти ангелы, восходящие и нисходящие к Сыну Человеческому (Ин 1,51), напоминают сон Иакова о лестнице из Книги Бытия (Быт 28, 2–17).
Это обетование перекликается и со словами, сказанными Иисусом в момент призвания учеников: «Пойдите, и увидите» (Ин 1,39). В нем слышится и исполнение данного только что обещания: «Увидишь больше сего» (Ин 1,50). Так или иначе, речь идет о некоем новом способе видения. «Это означает: … видеть вместе с Ним, потому что над местом Его обитания — отверстое небо, тайное пространство Бога (ср. Ин 1,51) (…); это прохождение в непосредственной близости от Него к месту Его пребывания, что для нас также остается условием нашего видения… Где небо отверстое, где ангелы восходят и нисходят, там и люди начинают понимать друг друга» (Й. Ратцингер).
Становится ясен окончательный вывод из этой встречи Иисуса с Нафанаилом: ученикам нужно спокойно положиться на Христа, знающего их прошлое, настоящее и будущее. Он, будучи Сыном Человеческим, является новозаветным образом лестницы, виденной в пророческом сне патриархом Иаковом. Для нас открыт путь в небо, и на этом пути нас опекают ангелы, которые суть служебные духи, посылаемые на служение нам, имеющим наследовать спасение (Евр 1,14). Это верный путь к конечной цели, – если только мы сами не захотим уклониться с него.
2. Свобода сердца и разума
Разговор Иисуса с богатым юношей передают нам все три синоптические Евангелия. Это свидетельствует о том, сколь глубоко он врезался в память первых слушателей и как важно оно было для учения апостолов (Мф 19,16-30; Мк 10,17–31; Лк 18,18-30). Без сомнения, они стремились как можно более точно объяснить непростые требования Иисуса окружающим, не понимавшим сути Его вести.
Рядом с Иисусом, который выходил в путь, в обычный путь, появляется юноша и спрашивает о пути в переносном значении этого слова. Этот юноша владеет большим состоянием и поэтому уже окружен всяческим уважением. Несмотря на свое исключительное общественное положение, в разговоре с Иисусом он держится чрезвычайно смиренно: обращаясь к Нему, пал пред Ним на колени. Тогда так приветствовали не раввинов, а чудотворцев. Поспешность богатого юноши говорит о его рвении, которое резко контрастирует с драматическим окончанием неудавшегося разговора.
Вопрос юноши: Учитель благий! Что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную? — полностью созвучен с житейским контекстом этого диалога, поскольку именно так обращались к раввинам, а сам вопрос о надлежащем пути к вечной жизни или Царству Божиему со времен вавилонского пленения был одним из тех вопросов, которые чаще всего задавались учениками раввинов.
Иисус, прежде чем ответить по существу, Сам спрашивает, почему юноша называет Его благим, если таким может быть только Бог, Источник всякого блага. При этом Он вовсе не ждет ответа: собеседник должен осознать, с Кем говорит и о чем спрашивает, и тогда проблема будет решена авторитетом не раввина, но Бога. По существу Иисус начал отвечать, просто цитируя Слово Божие — Декалог, но делает это необычно, изменяя последовательность приведенных в Писании заповедей. Кроме того, Он добавляет «не обижай», которого нет ни в одном из двух ветхозаветных текстов Декалога, подчеркивая таким образом именно практические правила, важные для богатого человека, у которого есть работники.
В Декалоге от Луки (18,20) запреты перечислены таким образом, что их порядок воспроизводит последовательность грехов Давида как человека, высокое положение которого некогда подтолкнуло его после совершенного прелюбодеяния к косвенному убийству подданного — Урии (2 Цар 11,2–12,8). В ответ на перечисление серьезных проступков против подданных, которыми впоследствии грешили другие цари, например, Ахав (3 Цар 21), богатый юноша сказал, что его жизнь праведна. Это не выглядело самовосхвалением, как в притче о фарисее (Лк 18,8–14), поскольку Иисус, взглянув на него, полюбил его. Кроме того, в этом утверждении юноши слышится его тоска по чему-то большему, чем дает ему строгое соблюдение заповедей. После сердечного взгляда становится ясным другое намерение Иисуса — возвысить желания юноши, показав то, чего ему не достает.
Однако этого испытания собеседник не выдержал. Почему он, смутившись, отошел с печалью? По-видимому, это не было лишь разочарованием человека, ожидавшего услышать иной ответ. Непосредственно последовавшее за этой сценой поучение Иисуса позволяет оставшимся слушателям глубже понять этот кризис. Юноша уходит внутренне надломленный, потому что он не готов к столь большой жертве, к которой так явно призвал его Бог.
Таким образом, мы видим, что предложение Иисуса было призвано разрушить религиозный схематизм юноши. Но любовь, которой Иисус одарил его, не одолела благочестивую религиозность, к которой тот был слепо привязан.
3. Три кандидата у подножия Голгофы
Евангелист Лука соединил в одном небольшом фрагменте три коротких диалога, разительно отличающиеся по настроению, но схожие радикальностью предъявляемых Иисусом требований (9,57–62). Разбирая их, необходимо вспомнить также о еще более кратком параллельном тексте Матфея (8,19–22).
Нам легко восстановить исторический фон всех трех сцен, ибо самостоятельный поиск для себя учителей был тогда делом обычным. Известные раввины учили в иерусалимском храме, как это описывает Лука (2,46 сл.) в повествовании об Обретении двенадцатилетнего Иисуса. Учителя Торы всегда владели каким-то ремеслом, дающим им средства к существованию, и ученики приходили к ним домой. Странствующих учителей ученики сопровождали постоянно, разделяя и копируя весь их стиль жизни.
Рассмотрим каждую сцену в отдельности.
Первым к Иисусу по собственному почину обращается некий энтузиаст. По тому, как он свидетельствует о своей готовности следовать за Иисусом, можно предположить, что это был молодой человек, хотя Матфей называет его книжник. Ответ же Иисуса обрушивается на эту разгоряченную голову, словно холодный душ. Иисус реалистично описывает свой образ жизни. Евангелист не говорит нам, решил ли последовать за Иисусом этот человек: Луке важно было передать нам не историю конкретного призвания, а принципы, которые при этом применялись тогда и которые по-прежнему актуальны.
Положение Сына Человеческого труднее, чем жизнь свободных птиц или диких зверей, имеющих гнезда или норы. У Иисуса нет крова, точнее, надо бы сказать: вместо этого у Него есть нечто другое. Иисус может опереться только на волю Отца, пославшего Его (Лк 9,48; Ин 4,34), а она не гарантирует стабильного положения, на которое, возможно, рассчитывал тот собеседник. Путь того, кто хотел бы в полной мере быть учеником Иисуса, это путь человека столь же бездомного, Каким был Он в своей земной жизни.
Вторая сцена сразу показывает нам начало другого разговора: на этот раз Иисус первый призывает другого человека, причем теми же словами, какими в начале своего поприща Он без лишних слов поочередно призвал Своих самых близких учеников — Двенадцать апостолов (Мф 4,19; 9,9). Они же «тотчас» или «вскоре» шли за Ним. Однако такое повеление не было характерно для раввинов, которые сами никогда не приглашали к себе людей, так как считали свой авторитет относительным. Этот кандидат признает свою зависимость от Иисуса, это явствует из его обращения «Господи!», но просит отсрочить призвание, мотивируя это необходимостью исполнить святую обязанность похоронить родителей.
Ответ Иисуса должен был произвести на слушателей большое впечатление, тем более, если они не услышали специально использованной здесь игры слов. Мертвые обязаны погребать своих физических мертвецов, то есть тех, кто, как и первые, не сумели услышать слышать глас Божий, взывающий каждого из них лично к самому главному служению — к проповеди Царства Божьего.
В третьей сцене первым снова заговаривает кандидат, который начинает разговор с Иисусом просьбой, с которой когда-то Елисей обратился к Илье: «Позволь мне поцеловать отца моего и мать мою» (3 Цар 19,19–21).
Ответ Иисуса, категорически отвергающего все условия, не позволяющего (вероятно, в соответствии с известной пословицей) оглядываться назад во время пахоты, показывает не человеческую, а божественную иерархию ценностей. В ней Царство Божие — проповедуемое и тем самым приближаемое — занимает высшую ступень, столь абсолютное, как и божественный замысел спасения. Кто это поймет, тот ни на минуту не замедлит пойти за Иисусом — чтобы Он мог посылать их на проповедь (см. Мк 3,14).
